УАЗДао, про ремонт

 В УАЗе очень мало что требует замены по износу. Практически любой узел может быть починен – быстро перебран на коленке самым тупым солдатом-срочником в чистом поле под обстрелом при помощи молотка, пассатижей и известной матери. Есть расходники – резинки. Остальное – сталь и чугун, причём всё разбирается, раскручивается, вынимается и отсоединяется.

УАЗ – автомобиль прошлого века не только по году выпуска, но и по концепции отношения человека и мироздания. Автомобиль эпохи недостаточности ресурсов. Того времени, когда всего было мало и всякая вещь была ценна и слабозаменима. Именно с этим связан тот факт, что ему уже больше тридцати лет от роду, и ничто не мешает проездить ещё столько же. Не техническое совершенство тому причиной, отнюдь – какое там, нафиг, совершенство, я вас умоляю, - а концептуальная установка на бесконечный ремонт. УАЗ никогда не бывает полностью исправен, но пребывать в этом состоянии он может практически вечно. Пока хозяину не надоест чинить. Это не делает его лучше современных машин, столь же малотребовательных к вниманию, сколь и неремонтопригодных. Это просто другой подход, порождённый другой эпохой, когда ресурсов было мало, а времени много.

УАЗДао, про дом.

 Я вообще это давно для себя понял. Человек должен жить в доме. В совершенно отдельном, индивидуальном, настоящем доме, а отнюдь не в этих коробках из говна и бетона, в которых мы тут в массе своей обретаемся, и где какая-то похмельная сволочь может одним движением заскорузлой своей длани перекрыть нам нахуй воду. Разве это жизнь, когда ты в абсолютной зависимости от неведомого тебе сантехника с ржавым разводным ключом? И от телефонистов, которые запросто отрежут тебе весь твой интернет под корень, потому что у них «кабеля менять пора»? И от электриков, у которых «ноль отгнил», поэтому по розеткам привольно гуляет межфазовое, от которого с радостными хлопками перегорают дорогостоящие приборы жизнеобеспечения, навроде компьютера? И под эти дымные аплодисменты ты сидишь без воды, света и телефона и понимаешь, что так жить нельзя.

Квартира — это вообще не жилище человеческое, а производственная функция, обратная сторона офиса. В офисе ты работаешь, в квартире — готовишься к работе, наглаживая рубашки и заправляя организм пластмассовым говном из супермаркета. Поэтому здесь всё придумано так, чтобы ты, не дай бог, не задумался, а на кой, собственно, хуй тебе нужна эта бессмысленная деятельность. Для этого, например, в каждом многоквартирном улье есть штатный сверлильщик. Только ты задумался о смысле жизни — бзздрррр! Тррррымм! Дыр-дыр-дыр!!! — сверлит, сука. Перфоратором. Бетон. И такая тут продуманная акустика, что кажется, что он тебе непосредственно в ухо свою адскую машину наставил, аж зубы вибрируют, и ни за что не вычислить, где он, падла, сидит. Да может его и нет вовсе, сверлильщика этого, а просто специальное такое устройство где-то смонтировано. Ведь если вдуматься, то ни в одной квартире стен не хватит столько сверлить, одна сплошная дырка бы осталась. А он сверлит и сверлит, из года в год. Сколько живёшь, столько и сверлит. И в предыдущем доме сверлил, и в предпредыдущем. Нет, как хотите, а не может это быть живой человек, потому что любой бы уже сто раз заебался, а этот сверлит.

Тут главное, что? Чтобы человек сосредоточиться не мог, мыслей всяких себе не думал. И если к сверлильщику ты потихоньку привыкаешь — человек вообще, такая сволочь, ко всему привыкает постепенно, даже к тому, что зубы вибрируют, — то на этот случай придуманы соседи. Только ты ночью разделся, в кровать залез, жену нацелился обнять, или книжку почитать, или просто без затей отойти ко сну, как тут же в дверь начинают стучать и орать: «Клава, блядь, открывай!» Хотя ты вовсе и не Клава и не был Клавой сроду. И пока ты, матерясь, надеваешь штаны и думаешь, чем бы таким поувесистей этого клавоискателя отоварить по еблищу, на площадке уже вопль «Пошёл нахуй, мудило пьяное, не открою!» И ты понимаешь, что это он не в твою дверь стучал, хотя слышно так, будто в твою. И начинается долгий скандал, переходящий в мордобой и полицию, который ты рад бы не слышать — но хуй там, потому что акустика тут так специально придумана, чтоб если не ты к социуму, то уж социум точно к тебе.

Или, если соседи попались некачественные и социальные функции свои исполняют без души — тихо или не каждый день, — то придёт тебе ночью во двор некий чорный человек и начнёт орать нечеловеческим голосом: «Леееха! Лееееха! Леееха!!!». Долго так, протяжно… Помолчит минут пять, чтобы ты расслабился, и взвоет: «Да Лёха же, ебтвюмать! Выдь, попиздеть надо!». И раскроются окна домов, и дружный хор ответит ему: «Да пошёл ты нахуй!», и долго будет эхо носиться по двору, повторяя на разные лады: «нахуй, нахуй, нахуй…», как бы примериваясь к звучанию, пока не взвоет сигналка чьей-то машины и не станет орать, пока аккумулятор не сядет. А аккумуляторы сейчас делают хер знает какой ёмкости, удивительно даже. Как зимой заводить — так заебет своим стартером скрежетать под окном и капотом хлопать и всё равно хуй заведётся, а как сигналка — так всю ночь будет орать, и лишь под утро начнёт подвывать уже редко, задушенно, но особенно жалобно, как бы умирая в тоске и одиночестве, аж жалко её, непутёвую.

А потом общая побудка в шесть утра — соло на мусоровозе, вместо гимна. Вернее, это и есть настоящий гимн России, а не тудум-ту-ту-дудум на слова Михалкова — когда биииип-биииип-бииипп сигнал. Это мусоровоз проехать не может, потому что какой-то мудак запарковал свою «девятку» поперёк проезда. Потом выходит мрачный с похмелья водила и орёт зычным голосом на весь тихий утренний двор: «Какое ебаное чмо тут свою телегу поставило? Быро убрал нахуй!». А потом пинки по колесу, и сигналка вау-вау-вау-вау минут десять, пока не прозвучит короткое бип-бип — вышел, значит, владелец, дай ему бог альтернативного счастья во весь анус. И гулко разносится по двору содержательный диалог: «Какого…» — «Да сам ты…» — «Да сам пошёл!» — «Да я тебя…» — «…а монтировкой?» Потом «девятка», наконец, уезжает, провожаемая обещаниями в следующий раз «вывалить весь этот ебаный мусор тебе на капот!», и аудиоспектакль переходит к финальному действию — взыыыы — бемц — взыыыы — бумбумбум — хуяк! Это раздражённый водитель мусоровоза ебошит со всей дури контейнерами об асфальт, представляя на их месте эту сраную девятку или голову её водителя…

Экономические проблемы социализма в СССР

Экономические проблемы социализма в СССР
Авторы: И.В. Сталин

Цель капиталистического производства всегда состоит в создании максимума прибавочной стоимости или максимума прибавочного продукта с минимумом авансированного капитала; поскольку этот результат не достигается чрезмерным трудом рабочих, возникает тенденция капитала, состоящая в стремлении произвести данный продукт с возможно меньшей затратой, - в стремлении к сбережению рабочей силы и издержек...
Сами рабочие представляются при таком понимании тем, чем они действительно являются в капиталистическом производстве, - только средствами производства, а не самоцелью и не целью производства". (См. "Теории прибавочной стоимости", том II, часть 2).
Эти слова Маркса замечательны не только в том отношении, что они коротко и точно определяют цель капиталистического производства, но и в том отношении, что они намечают ту основную цель, ту главную задачу, которая должна быть поставлена перед социалистическим производством.
Следовательно, цель капиталистического производства - извлечение прибылей. Что касается потребления, оно нужно капитализму лишь постольку, поскольку оно обеспечивает задачу извлечения прибылей. Вне этого вопрос о потреблении теряет для капитализма смысл. Человек с его потребностями исчезает из поля зрения.
Какова же цель социалистического производства, какова та главная задача, выполнению которой должно быть подчинено общественное производство при социализме?
Цель социалистического производства не прибыль, а человек с его потребностями, то есть удовлетворение его материальных и культурных потребностей. Цель социалистического производства, как говорится в "Замечаниях" т. Сталина: "обеспечение максимального удовлетворения постоянно растущих материальных и культурных потребностей всего общества".
Тов. Ярошенко думает, что он имеет здесь дело с "приматом" потребления перед производством. Это, конечно, недомыслие. На самом деле мы имеем здесь дело не с приматом потребления, а с подчинением социалистического производства основной его цели обеспечения максимального удовлетворения постоянно растущих материальных и культурных потребностей всего общества.
Следовательно, обеспечение максимального удовлетворения постоянно растущих материальных и культурных потребностей всего общества, - это цель социалистического производства; непрерывный рост и совершенствование социалистического производства на базе высшей техники, - это средство для достижения цели.
Таков основной экономический закон социализма.
Желая сохранить так называемый "примат" производства перед употреблением, т. Ярошенко утверждает, что "основной экономический закон социализма" состоит "в непрерывном росте и совершенствовании производства материальных и культурных условий общества". Это совершенно неверно. Тов. Ярошенко грубо извращает и портит формулу, изложенную в "Замечаниях" т. Сталина. У него производство из средства превращается в цель, а обеспечение максимального удовлетворения постоянно растущих материальных и культурных потребностей общества - исключается. Получается рост производства для роста производства, производство, как самоцель, а человек с его потребностями исчезает из поля зрения тов-ща Ярошенко.
Поэтому неудивительно, что вместе с исчезновением человека, как цели социалистического производства, исчезают в "концепции" тов-ща Ярошенко последние остатки марксизма.
Таким образом у т. Ярошенко получился не "примат" производства перед потреблением, а что-то вроде "примата" буржуазной идеологии перед идеологией марксистской.

Симонов Константин Михайлович. «Разные дни войны.»

Глава третья

Наконец мы заехали в такую глушь, где даже не было беженцев. По проселкам шли только мобилизованные. В деревнях оставались женщины. Они выходили на дорогу, останавливали машину, выносили из погребов крынки с холодным молоком, поили нас, крестили и вдруг, как-то сразу перестав стесняться того, что мы военные и партийные, говорили нам: «Спаси вас господи. Пусть вам бог поможет», — и долго смотрели нам вслед. Просьбы взять деньги за молоко отвергались без обиды, но бесповоротно. 

Деревни были маленькие, и около них, обычно на косогорах, рядом с покосившейся церквушкой, а иногда и без церквушки, виднелись большие кладбища с одинаковыми, похожими друг на друга старыми деревянными крестами. Несоответствие между количеством изб в деревне и количеством этих крестов потрясло меня. Я понял, насколько сильно во мне чувство родины, насколько я чувствую эту землю своей и как глубоко корнями ушли в нее все эти люди, которые живут на ней. Горести первых трех недель войны убедили меня в том, что и сюда могут прийти немцы, но представить себе эту землю немецкой было невозможно. Что бы там ни было, она была и останется русской. На этих кладбищах было похоронено столько безвестных предков, дедов я прадедов, каких-то никогда не виденных нами стариков, что эта земля казалась русской не только сверху, но и вглубь, на много саженей.

http://militera.lib.ru/db/simonov_km/1_03.html

http://militera.lib.ru/db/simonov_km/index.html

ПЕРВЫЙ ДЕБЮТ

АНТОН ПАВЛОВИЧ ЧЕХОВ

ПЕРВЫЙ ДЕБЮТ

(РАССКАЗ)

Помощник присяжного поверенного Пятёркин возвращается на простой крестьянской телеге из уездного городишка N, куда ездил защищать лавочника, обвинявшегося в поджоге.

На душе у него было гнусно, как никогда. Он чувствовал себя оскорблённым, провалившимся, оплёванным. Ему казалось, что истёкший день, день его долгожданного и многообещавшего дебюта, искалечил на веки вечные его карьеру, веру в людей, мировоззрение.

Во-первых, его безобразно и жестоко надул обвиняемый. До суда лавочник так искренно мигал глазами и так чистосердечно, просто расписывал свою невинность, что все собранные против него улики в глазах психолога и физиономиста (каковыми считал себя юный защитник) имели вид бесцеремонных натяжек, придирок и предубеждений. На суде же лавочник оказался плутом и дрянью, и бедная психология пошла к чёрту.

Во-вторых, он, Пятёркин, казалось ему, вёл себя на суде невозможно: заикался, путался в вопросах, вставал перед свидетелями, глупо краснел.

Язык его совсем не слушался и в простой речи спотыкался, как в скороговорках. Речь свою говорил он вяло, словно в тумане, глядя через головы присяжных. Говорил и всё время казалось ему, что присяжные глядят на него насмешливо, презрительно.

В-третьих, что хуже всего, товарищ прокурора и гражданский истец, старый, матёрый адвокат, вели себя не товарищески. Они, казалось ему, условились игнорировать защитника и если поднимали на него глаза, то только для того, чтобы поупражнять на нём с вою развязность, поглумиться, эффектно окрыситься. В их речах слышались ирония и снисходительный тон.

Говорили они и точно извинения просили, что защитник такой дурачок и барашек. Пятёркин в конце концов не вынес.

Во время перерыва он подбежал к гражданскому истцу и, дрожа всем телом, наговорил ему кучу дерзостей.

Потом, когда заседание кончилось, он нагнал на лестнице товарища прокурора и этому поднёс пилюлю.

В-четвёртых... Впрочем, если перечислять всё то, что мутило и сосало теперь за сердце моего героя, то нужно в-пятых, шестых... до сотых включительно...

"Позор... мерзость! – страдал он, сидя в телеге и пряча свои уши в воротник.- Кончено!

К чёрту адвокатура! Заберусь куда-нибудь в глушь, в уединение... подальше от этих господ... подальше от этих дрязг".

– Да езжай же, чёрт тебя возьми! – набросился он на возницу.- Что ты едешь, точно мёртвого жениться ведёшь? Гони!

– Гони... гони...- передразнил возница.- Нешто не видишь, какая дорога? Чёрта погони, так и тот замучается. Это не погода, а наказание господне.

Погода была отвратительная. Она, казалось, негодовала, ненавидела и страдала заодно с Пятёркиным. В воздухе, непроглядном, как сажа, дул и посвистывал на все лады холодный влажный ветер. Шёл дождь. Под колёсами всхлипывал снег, мешавшийся с вязкою грязью. Буеракам, колдобинам и размытым мостикам не было конца.

– Зги не видать...- продолжал возница.- Этак мы и до утра не доедем. Придётся на ночь у Луки остановиться.

- У какого Луки?

- Тут по дороге в лесу старик такой живёт. Заместо лесника его держут. Да вот она и изба самая.

Послышался хриплый собачий лай, и между голыми ветками замелькал тусклый огонёк. Каким бы вы ни были мизантропом, но если ненастною, глухою ночью вы увидите лесной огонёк, то вас непременно потянет к людям. То же случилось и с Пятёркиным.

Когда телега остановилась у избы, из единственного окошечка которой робко и приветливо выглядывал свет, ему стало легче.

- Здорово, старик! – сказал он ласково Луке, который стоял в сенях и обеими руками чесал себе живот.- Можно у тебя переночевать?

- Мо... можно...- проворчал Лука.- Тут уж есть двое... Пожалуйте в светёлку...

Пятёркин нагнулся, вошёл в светёлку и... мизантропия воротилась к нему во всей своей силе. За маленьким столом, при свете сальной свечки, сидели два человека, имевших такое сильное влияние на его настроение: товарищ прокурора фон Пах и гражданский истец Семечкин. Подобно Пятёркину, они возвращались из N и тоже попали к Луке. Увидев входящего защитника, оба они приятно удивились и привскочили.

- Коллега! Какими судьбами? – заговорили они. – И вас загнало сюда ненастье? Милости просим! Присаживайтесь.

Пятёркин думал, что, увидев его, они отвернутся, почувствуют неловкость и умолкнут, а потому такая дружеская встреча показалась ему по меньшей мере нахальством.

- Я не понимаю...- пробормотал он, с достоинством пожимая плечами.- После того, что между нами произошло, я... я даже удивляюсь!

Фон Пах удивлённо поглядел на Пятёркина, пожал плечами и, повернувшись к Семечкину, продолжал прерванную беседу:

– Ну-с, читаю я дознание... А в дознании, батенька, противоречие на противоречии... Пишет, например, становой, что умершая крестьянка Иванова, когда ушла от гостей, была мертвецки пьяна и умерла, пройдя три версты пешком. Как она могла пройти три версты пешком, если была мертвецки пьяна? Ну, разве это не противоречие? А?

Пока фон Пах таким образом разглагольствовал, Пятёркин сел на скамью и принялся осматривать своё временное жилище... Лесной огонёк поэтичен только издалека, вблизи же он – жалкая проза... Здесь освещал он маленькую, серую каморку с кривыми стенами и с закопчённым потолком.

В правом углу висел тёмный образ, из левого мрачным дуплом глядела неуклюжая печь. На потолке по балкам тянулся длинный шест, на котором когда-то качалась колыбель. Ветхий столик и две узкие, шаткие скамьи составляли всю мебель. Было темно, душно и холодно. Пахло гнилью и сальной гарью.

"Свиньи...- подумал Пятёркин, косясь на своих врагов.- Оскорбили человека, втоптали его в грязь и беседуют теперь, как ни в чём не бывало".

- Послушай, - обратился он к Луке, - нет ли у тебя другой комнаты? Я здесь не могу быть.

- Сени есть, да там холодно-с.

- Чертовски холодно...- проворчал Семечкин.- Знал бы, напитков и карт с собой захватил. Чаю напиться, что ли? Дедусь, сочини-ка самоварчик!

Через полчаса Лука подал грязный самовар, чайник с отбитым носиком и три чашки.

- Чай у меня есть...- сказал фон Пах.- Теперь бы только сахару достать... Дед, дай-ка сахару!

- Эва! Сахару...- ухмыльнулся в сенях Лука.- В лесу сахару захотели! Тут не город.

- Что ж? Будем пить без сахару, - решил фон Пах.

Семечкин заварил чай и налил три чашки.

"И мне налили...- подумал Пятёркин.- Очень нужно! Наплевали в рожу и потом чаем угощают. У этих людей просто самолюбия нет. Потребую у Луки ещё чашку и буду одну горячую воду пить. Кстати же у меня есть сахар".

Четвёртой чашки у Луки не оказалось. Пятёркин вылил из третьей чашки чай, налил в неё горячей воды и стал прихлёбывать, кусая сахар. Услыхав громкое кусанье, его враги переглянулись и прыснули.

- Ей-богу, это мило! – зашептал фон Пах.- У нас нет сахару, у него нет чая... Ха-ха...

Весело! Какой же, однако, он ещё мальчик! Верзила, а настолько ещё сохранился, что умеет дуться, как институтка... Коллега! – повернулся он к Пятёркину.- Вы напрасно брезгаете нашим чаем... Он не из дешёвых... А если вы не пьёте из амбиции, то ведь за чай вы могли бы заплатить нам сахаром!

Пятёркин промолчал.

"Нахалы...- подумал он.- Оскорбили, оплевали и ещё лезут! И это люди! Им, стало быть, нипочём те дерзости, которые я наговорил им в суде... Не буду обращать на них внимание... Лягу..."

Около печи на полу был расстелён тулуп... У изголовья лежала длинная подушка, набитая соломой... Пятёркин растянулся на тулупе, положил свою горячую голову на подушку и укрылся шубой.

- Какая скучища! – зевнул Семечкин.- Читать холодно и темно, спать негде... Брр!...Скажите мне, Осип Осипыч, если, например, Лука пообедает в ресторане и не заплатит за это денег, то что это будет: кража или мошенничество?

- Ни то, ни другое... Это только повод к гражданскому иску...

Поднялся спор, тянувшийся полтора часа. Пятёркин слушал и дрожал от злости... Раз пять порывался он вскочить и вмешаться в спор.

"Какой вздор! – мучился он, слушая их.- Как отстали, как нелогичны!"

Спор кончился тем, что фон Пах лёг рядом с Пятёркиным, укрылся шубой и сказал:

- Ну, будет... Мы своим спором не даём спать господину защитнику. Ложитесь...

- Он, кажется, уже спит...- сказал Семечкин, ложась на другую сторону Пятёркина.- Коллега, вы спите?

"Пристают...- подумал Пятёркин.- Свиньи..."

- Молчит, значит спит...- промычал фон Пах.- Ухитрился уснуть в этом хлеву... Говорят, что жизнь юристов кабинетная... Не кабинетная, а собачья... Ишь ведь куда черти занесли! А мне, знаете ли, нравится наш сосед... как его?... Шестёркин, что ли? Горячий, огневой...

- М-да... Лет через пять хорошим адвокатом будет... Есть у мальчика манера... Ещё на губах молоко не обсохло, а уж говорит с завитушками и любит фейерверки пускать...

Только напрасно он в своей речи Гамлета припутал.

Близкое соседство врагов и их хладнокровный, снисходительный тон душили Пятёркина.

Его распирало от злости и стыда.

- А с сахаром-то история...- ухмыльнулся фон Пах.- Сущая институтка! За что он на нас обиделся? Вы не знаете?

- А чёрт его знает...

Пятёркин не вынес. Он вскочил, открыл рот, чтобы сказать что-то, но мучения истекшего дня были уж слишком сильны: вместо слов из груди вырвался истерический плач.

- Что с ним? – ужаснулся фон Пах.- Голубчик, что с вами?

- Вы... вы больны? – вскочил Семечкин.- Что с вами? Денег у вас нет? Да что такое?

- Это низко... гадко! Целый день... целый день!

- Душенька моя, что гадко и низко? Осип Осипыч, дайте воды! Ангел мой, в чём дело? Отчего вы сегодня такой сердитый? Вы, вероятно, защищали сегодня в первый раз? Да? Ну, так это понятно! Плачьте, милый... Я в своё время вешаться хотел, а плакать лучше, чем вешаться. Вы плачьте, оно легче будет.

- Гадко... мерзко!

- Да ничего гадкого не было! Всё было так, как нужно. И говорили вы хорошо, и слушали вас хорошо. Мнительность, батенька!

Помню, вышел я в первый раз на защиту. Штанишки рыжие, фрачишко музыкант одолжил. Сижу я, и кажется мне, что над моими штанишками публика смеётся. И подсудимый-то, выходит, меня надул, и прокурор глумится, и сам-то я глуп. Чай, порешили уже адвокатуру к чёрту? Со всеми это бывает! Не вы первый, не вы последний. Недёшево, батенька, первый дебют стоит!

- А кто издевался? Кто... глумился?

- Никто! Вам только казалось это! Всегда дебютантам это кажется. Вам не казалось ли также, что присяжные глядели вам в глаза презрительно? Да? Ну, так и есть. Выпейте, голубчик. Укройтесь.

Враги укрыли Пятёркина шубами и ухаживали за ним, как за ребёнком, всю ночь. Страдания истекшего дня оказались пуфом"